Василиск

 

- Где язычники? - Крив осторожно выглянул из кустов, услужливо раздвинутых отроком из княжеской дружины.

- Вот они, воевода, - Хватко, родом из древлян, был ловок и по лесу ходил бесшумно. За то и послали вперед, разведать капище языческое. Кроме него, никто не смог бы сделать это так же незаметно. Древлянин вернулся и провел за собой воеводу - убедиться в правдивости слухов, ходящих о тайном лесном селении.

- Здесь они жертвы василиску приносят, - прошептал древлянин. - Тьфу, мерзость! - он перекрестился, преданно глядя на воеводу. Тот, хмурясь и топорща бороду, всматривался в сгустившиеся над селением сумерки.

Жители деревушки столпились перед капищем, на видном месте которого возвышался идол. Не обычный, с грубыми чертами лица, принадлежащими Даждьбогу или Хорсу, коих воевода перевидал и пересжигал немало - здесь над низенькими, крытыми соломой и дранкой крышами возвышался огромный извивающийся двухголовый василиск. Отблески факелов играли на черном бугристом теле, обвившемся вокруг жертвенного столба, черного от засохшей крови, и Криву показалось, что чудище живое. Нет, этого не может быть...

Ночь спустилась, оседая на ветках предчувствием тайны. Люди в черных рубахах зажигали костры, окружая капище кольцом огня. Два старика с длинными седыми бородами ввели в центр круга девицу. Она была нага, распущенные волосы спускались с ее плеч до живота, не закрывая полную, часто вздымавшуюся грудь. Жрецы оставили ее у столба, на помосте из бревен, а сами затянули песню. К изумлению Крива, жертва не пыталась бежать и не дрожала от страха, а стояла, раскачиваясь, и подпевала жрецам. Зрители сели поодаль, образовывая круг, и в тени, в своих черных одеждах, казались огромной затаившейся змеей. Многие кланялись василиску и падали в исступлении, подобно змеям, извиваясь на земле...

В свете факелов воевода видел, как жрецы достали кривые черные ножи и надрезали запястья жертвы. Кровь заструилась с рук молодки, капля за каплей стекая в глиняную чашу, подставленную одним из стариков. Затем он поднес чашу к морде василиска, давая идолу напиться, остатки выплеснул на помост. Старцы взяли девицу за руки и осторожно опустили куда-то. Крив не видел, куда. Видно, в помосте прорезана дыра, а там вырыта яма: девица скрылась там с головой. Жрецы упали на колени и замерли.

Настала такая тишина, что воевода замер, боясь шевельнуться. Селяне ждали чего-то. Крив расслышал слабые завывания жертвы, и ему чудилось:

- Приди! Приди ко мне!

Старцы встали с колен, подняли деревянную крышку и закрыли яму. Голос девушки стал глуше - теперь воевода не мог разобрать ни слова.

- Идти надо, заметить могут, - прошептал отрок. Воевода, не глядя, протянул руку, нащупал загривок Хватко и с силой пригнул к земле, почти припечатав носом - не указывай старшим! Древлянин притих.

Из-под помоста взметнулся крик. Он был таким, что волосы на голове Крива зашевелились, и он, бившийся с самим Святополком на Альте, содрогнулся, зажав в кулаке нательный крест.

- Идем! - Крив поднялся и осторожно побрел прочь. Отрок семенил следом, стряхивая со лба налипшую хвою. Они вышли к опушке. Там их ждали.

- Ну что, Крив, правду Хватко сказал? - спросил один из воев, статный витязь в кольчуге и высоком шеломе с бармицей.

- Правду, Шелеп, - ответил воевода. - Мерзости такой быть не должно на княжеской земле! Зови кметей!

Шелеп свистнул. Из лощины выступили люди. Луна блестела на остриях мечей и рогатин. Воевода махнул рукой, и отряд тихо вошел в лес, следуя за древлянином. Воины медленно окружали селение. Крив опустил кованое забрало-полумаску с хищным совиным клювом и вытащил меч.

Отряд разом вышел из-за деревьев и ринулся вперед, сужая смертоносный круг. Язычники заголосили, стремглав разбегаясь, кто куда, и гибли от ударов мечей. Кмети не щадили никого - да и не следовало щадить: князь приказал мерзость языческую огнем и мечом искоренить! Шелеп с факелом ходил меж домов, поджигая крытые соломой крыши. Иногда делал быстрое, неуловимое движение рукой, и идолопоклонник падал, пронзенный сулицей.

Воевода шел к капищу, убивая всякого, оказавшегося на пути. Удар - и голова жреца покатилась в жертвенную яму, а тело упало на помост, дергаясь и заливая его кровью. Крив схватил пробегавшего мимо селянина, развернул и всадил меч в живот. Отбросил, с улыбкой глядя, как корчится язычник.

Вскоре все было кончено. Убили всех, кроме нескольких девок и детей. Их можно продать на товарище сурожанам, варягам или грекам. Крив приказал воинам сбросить тела убитых в яму и изрубить василиска в щепы.

Потом подозвал Шелепа:

- Утром вернешься и проверишь, не придет ли еще кто на капище! Думаю, не все они здесь...

- Понял, воевода.

 

         Едва рассвело, Шелеп стреножил коня у опушки и вошел в лес. Дорогу он помнил и шел, не таясь. Селение встретило запахом дыма и догоравшими остовами домов. Ни души. Гридь обошел пепелище, подошел к яме, сдвинул тяжелую деревянную крышку. Туда воины сбрасывали убитых. Глянул - и челюсть медленно поползла вниз: в яме белели обглоданные дочиста скелеты! Четыре-на-десять трупов, не успело взойти солнце, превратились в кучу костей! Как?! Волки не подойдут к теплому пепелищу, да и сколько должно быть тех волков...

         Из ямы послышался неясный шум. Воин отшатнулся, заметив тень, мелькнувшую между костями. Нет, не огромный змей, изображенный язычниками на идоле, что-то поменьше. Шелеп не испугался, он не боялся ни человека, ни зверя. Если уж Перун не поразил князя молниями, когда идол сбросили с холма в реку, то что мне сделает заляпанный кровью божок?

         Шелеп склонился над провалом, вглядываясь меж обглоданных дочиста костей, и не почуял подкравшегося сзади человека. Удар дубины по голове оглушил воина.

         - Не убивай его, Кунь! Не убивай!

         - К чему он нам? Я сброшу его вниз, пусть Они примут от нас эту жертву.

         Голоса звучали в голове гулкими колоколами. Кто это говорит? Что со мной?

         Шелеп очнулся и приоткрыл глаза. Голова гудела, особенно болел затылок: тянущей, саднящей болью. Но боль отхлынула, когда он узнал Ладиславу. Одетая в простую темную рубаху, с длинной, подоткнутой костяным гребнем, русой косой, зазноба сидела рядом, а над ней стоял мужик, чернобородый, лохматый и опасный, как медведь. 

         - Гляди-ка, - усмехнулся он и пнул пленника под ребра. – Зыркает! Я уж думал: голову тебе проломил. 

         - Ладислава... – прохрипел дружинник. В горле пересохло, страшно хотелось пить, но еще страшнее было видеть ее на этом капище. – Ты... откуда здесь?

         Девушка склонилась над ним, и Шелеп увидел ее глаза. Сердце прыгнуло: он понял, что она тут не случайно. И могла быть вчера, когда он и воевода Крив жгли и убивали всех...

         - Кончу его - и уходим! – зло оскалившись, проговорил Кунь. Огромная дубина в его руках закрыла полмира, и Шелеп понял, что сейчас умрет. Он попытался встать, и понял, что накрепко связан.

         - Ладислава, - сказал он, - ты же любила меня!

         - И сейчас люблю, - ответила девушка. Из-под простого платья виднелись лыковые поршни - в таких удобно ходить по лесу. Глаза ее смотрели на Шелепа - и будто не видели. - Но ты не наш. Ты все расскажешь князю...

         В ее руке оказался нож. Грубый, из черного железа, с пятнами запекшейся крови. Она подняла оружие, замерла и закрыла глаза. Шелеп увидел слезинку на ее щеке, и молился на нее, как никогда в жизни. 

         - Я ничего не скажу князю, Лада! – выкрикнул он, дергаясь в путах. – Чем хочешь, поклянусь!

         - Этим своим богом? – спросила Ладислава, кончиком ножа поднимая с его груди нательный крест.

         - Чем хочешь, поклянусь! С тобой уйду, куда скажешь...

         - Велеречив гридь, - ухмыльнулся Кунь. – Как купец на товарище. Ты же гридь, зачем тебе с нами идти? У тебя все есть... 

         - Ее нет! – сказал Шелеп, глядя на Ладу. – Остального не хочу. Не любо мне у князя, Ладислава, и воеводе я ничего не скажу...

         - А как же! – поигрывая дубиной, угрюмо сказал Кунь. – Вестимо, не скажешь...  

         - Ладислава, я с вами пойду, с тобой, дружину брошу! – Шелеп глядел на длинные русые волосы, плечи, милое лицо и не верил, что она - с ними... Но, не будь Лады здесь, он давно лежал бы в яме с проломленным черепом. - Я люблю тебя! Все для тебя сделаю!

         - Кто князю о капище сказал? – спросила Лада.

         - Хватко, древлянин, - признался Шелеп. Кунь зловеще оскалился, так, что воин понял: Хватко не жить...

         - Хорошо, что правду сказал.

Нож упал вниз и перерезал веревки, но Шелеп не пытался встать – палица была слишком близко. Вот зачем они его связали: вызнать предателя, того, кто привел Крива к капищу! Что ж, ему Хватко не жаль.

Ладислава повернулась к язычнику:

         - Кунь, он пойдет с нами!

         - Это с чего? – процедил тот. – Он наших братьев вчера резал!

         Лебединая шея повернула милую Шелепу головку, и полные, красные губы сказали так, что дружиннику стало не по себе:

         - Им это неважно. Ты знаешь: многие были христианами или почитали Перуна и Мокошь. Но потом узнали Их, Истинных Богов. Тех, кто есть и были всегда... Кмети изрубили идола, но они не смогут убить Их...

         Ладислава засмеялась так, что Шелеп испугался. Он никогда не видел ее такой красивой и страшной: подведенные углем глаза горели неясным огнем, губы яростно дрожали и, казалось, из-за них вот-вот покажутся клыки...

         - Нас осталось мало, - сказала она, поднимаясь. – Нужно приносить жертвы, искать новых братьев и сестер. А еще Они хотят покарать Хватко. Ты поможешь нам?  

         - Да, я помогу! – Шелеп говорил искренне. Новая, страшная красота Ладиславы очаровала, он чувствовал ее власть, и не желал противиться. Что ему этот Хватко, мало ли он убивал... Убью всех, кого скажет.    

         - Тогда мы проведем обряд, перед Ними, - Ладислава глянула куда-то в сторону, и Шелеп услышал, как нечто шевельнулось в яме. Помост вздрогнул. «Они! Василиски!» - с содроганием подумал Шелеп. Дружинник вскинул глаза на Ладу: она улыбалась. «Негоже и мне бояться», - подумал он.

         - Ты возьмешь меня здесь, на капище, - сказала Ладислава. – Перед Ними. И станешь одним из нас.

         «А Кунь? – мелькнуло в голове гридя. – Кунь как проходил обряд? И с кем? Неужто с ней? Нет, не с ней. Мало ли тут девок было...»

         - Тогда пусть он уйдет, - попросил Шелеп.

         - Нет, - качнула головой Ладислава, - он наш, и он - свидетель перед Ними. Только так, Шелеп, любимый, только так...

         Она склонилась над ним, тугие полушария грудей коснулись его лица, и Шелеп почувствовал неистовое желание. Ее глаза звали, горя сладким и страшным пламенем. Теперь ни полная мертвецов яма, ни стоящий неподалеку мужик с палицей не могли ему помешать. Он сжал Ладиславу, раздирая на ней рубаху.

         Она засмеялась, сорвала и отбросила с его груди крестик:

         - Больше не носи, отныне ты – мой, и Они - твои Боги...

         Ладислава прижалась так, что у Шелепа потемнело в очах. Так жарко она не любила его никогда, и если для этого надо сорвать крест, что ж, он все равно не верит в греческого бога. Князь велел креститься, он и крестился со всей дружиной. А в душе не верил и оставался язычником, как и те, кого он вчера убивал...

         Он застонал и блаженно выдохнул. Ладислава потянулась, ее пальцы, словно змейки, скользнули по спине Шелепа.

         - А кто – Они? – задал он вертевшийся на языке вопрос. – Как зовут богов ваших?

Нож скользнул по груди Шелепа так быстро, что он не успел испугаться. Лада улыбнулась и слизнула кровь:    

- Теперь Они и твои боги. Навсегда.

Шелеп скосил глаза: царапина. И не больно почти. Пусть...  

         - Как же мне их величать? Как молиться?

         - Они не имеют имен, Они...  

         Что-то свистнуло, и Шелеп узнал этот звук. Гридь вскочил, натягивая штаны, и увидел хрипевшего, оседавшего наземь Куна. Из груди детины торчало древко стрелы.

         - Бежим, Лада! – Шелеп подхватил с земли свой меч.

         - Поздно, гридь, - сказал, выходя из-за деревьев, Крив. Его люди окружали капище. – И ты с ними, Шелеп, - усмехнулся он, поигрывая чеканом. – Что ж ты истинного бога оставил? Князя предал? Из-за ведьмы?

         Воевода шагнул к Ладиславе, Шелеп выставил меч.

         - Не трожь, зарублю!

         - Ну-ну, парень, велю – и тебя пристрелят. Я здесь правёж. А девка хороша, будет, чем кметям позабавиться.

         - Я сказал: отойди! – косясь на лучника, Шелеп выставил широкий меч. Ему случалось отбивать им стрелу - не оставила бы удача.

         - Эх, Шелеп, Шелеп... Завела тебя ведьма на капище, окрутила, а ты готов жизнь за нее положить. Эх, дурак ты, дурак. Брось меч. Думаешь, отчего я тебя сюда отправил, а не другого? Знаю, как в церкви молишься, как службу несешь, и с красавицей этой тебя раньше видел. А люди сказывают: в лес она по ночам ходит... Ведьма она. Василиска жена.

         - Не бойся, Шелеп! – чистым, звучным голосом произнесла Ладислава. – Со мной ты не умрешь!

         Крив усмехнулся:

         - Это как я решу, красавица. Вяжите их!

         Воевода махнул рукой, воины пошли вперед. Шелеп понимал: всех не убить, но знал, что Крив не ведает жалости, и лучше умереть в бою, чем под пытками. А пытать воевода умеет.

         - Шелеп!

         Он оглянулся. Ладислава глядела спокойно и вызывающе. Разодранная на вороте рубаха приоткрывала полную грудь.

         - Не бойся. Они спасут тебя, - проговорила она, улыбаясь, и крикнула так, что кмети отшатнулись:

         - А вы умрете! Все вы!

         И рассмеялась так, что Шелеп содрогнулся. Кого он любит? Ведьму? Одержимую? Почему она смеется?

         Они отступили до края помоста, к останкам изрубленного идола. Дальше была выстланная костями яма. Шелеп держал клинок перед собой, не давая кметям приблизиться. Некоторых он знал, с кем-то пил брагу на праздниках и тризнах, но теперь он не пощадит их, а они – его...

         - Пролей кровь, Шелеп, - тихо молвила Ладислава, - И ты получишь помощь! Защити меня. Докажи, что ты наш!

         Гридь сделал выпад, дразня воинов. Один атаковал, ожидавший удара Шелеп увернулся и пронзил человека. Тело рухнуло на помост и, нагнувшись, девушка перерезала упавшему горло. Кровь заструилась по доскам, черным ручейком стекая в яму.

         - Убейте его! – зло произнес Крив. Воины подступили, не торопясь нападать. Сам князь взял Шелепа в дружину и мечом наградил – и те, кто знал его, ведали, каков он боец.

         Шелеп был без кольчуги и щита, но ярость придавала сил. Он кружил по помосту, рубя и отбивая удары, пока чье-то копье не вонзилось в плечо. Боль была такой, что меч выпал. Шелеп попятился. Что ж, вот и смерть...

         Кмети приблизились. Теперь они не боялись. Один подобрал выпавший меч. Ладислава схватила Шелепа:

         - Не бойся, они помогут! Они здесь!

         Первого, протянувшего руку, Шелеп оттолкнул ногой. Плечо пронзила боль. Другой парень попытался схватить Ладу, и отшатнулся от мелькнувшего перед лицом ножа.

         - Вот ведьма!

         - Девку берите живой, позабавимся! – недобро усмехнувшись, велел Крив.

         Шелеп глянул на Ладиславу:

         - Прощай.

         Сжав кулаки, он шагнул к воинам, но девушка рванула его за одежду:

         - Нет! Прыгай в яму! Спасешься!

         - А ты? - Он промедлил, и кметь успел схватить за рукав. Зная, что пощады не будет, Шелеп вырвался, и Ладислава толкнула его. Взмахнув руками, гридь полетел в яму. Вслед донесся яростный крик Лады. Воины Крива схватили ее...

Огромные лоснящиеся тела скользили рядом, задевая боками. Шелеп съежился на дне, едва дыша и ожидая конца, но василиски не трогали его. Утробно дыша, хлюпая покрытыми слизью головами, они терлись о ноги, как собаки. Выбраться он не мог – огромные тела непрерывно двигались, а стены ямы с раскрошенными человеческими костями покрывала мутная слизь - ни за что не уцепиться! Крик Ладиславы вывел из транса. Он здесь прячется, живой, а она там! Они мучают ее!

Шелеп закричал. Он уже не боялся. И не понимал, как, почему, но теперь пожиратели трупов стали ему братьями, он чуял каждого, и был един со всеми. Он не ведал, где он и жив ли еще. Знал одно: он не даст Криву того, что принадлежит ему и братьям! Теперь он мог двигаться, как они – быстро и ловко, проникая сквозь землю и плоть...

...И увидел огромную, сдвоенную голову бога. Четыре глаза, тусклым пламенем горящие на жуткой зубастой морде, смотрели на Шелепа. «Истинный Бог, - понял Шелеп, - да, это Истинный Бог, живой и могучий! Что ему стоит разметать дружину Крива! Иди же и убей их всех! Спаси Ладиславу!»

         «Сделай это сам!» - велел бог, и Шелеп вырвался из ямы, одним движением проломив помост. Склонившиеся над обнаженной Ладиславой кмети вздернули головы. Он видел беззвучно раскрывшиеся рты, увидел державшегося за спущенные штаны Крива. Удар – и отрок подброшен в воздух. Зубы Шелепа сомкнулись на следующем, перекусывая надвое... Кмети побежали, вереща и роняя оружие. Подтянув штаны, воевода выхватил меч, но руки его тряслись. Шелеп навис над ним, медленно вытаскивая из ямы длинное бугристое тело. Он видел лежащую ничком Ладиславу – нагую, беспомощную, избитую, в крови - и тусклый клинок Крива у ее горла.

         Хвост Шелепа выбрался из-под помоста с другой стороны, ударив воеводу по ногам. Крив с воплем упал, и Шелеп откусил ему руку. Кровь воеводы была вкусна, а плоть – восхитительна. Крив пополз, вереща от ужаса, за ним тянулся кровавый след. Шелеп рванулся и откусил ему ноги, а потом и голову.

         Ладислава привстала, оглядываясь вокруг. Шелеп упал к ее ногам, обвиваясь вокруг белых, сладко пахнущих бедер. Ладислава обняла змея:  

         - Я знаю: это ты, Шелеп, - шептала она, гладя черное гибкое тело. – Теперь ты со мной, ты всегда будешь со мной. Как и остальные... А теперь – возвращайся к братьям. Нам еще много надо сделать...

         Она встала, нагая, с распущенными косами. Шелеп видел улыбку на ее лице, ту, что свела его с ума когда-то. Когда-то. А было ли это «когда»?

         «Теперь иди к нам!» - призвал бог, и василиск, махнув хвостом, нырнул в устланную костями яму.