Печать ворона

 

 

ГЛАВА ВТОРАЯ

                                                                                                              

Говорят, что сон —

Это старая память

А потом нам говорят,

Что мы должны спать спокойно.                                                                                                                                                                                                   В. Цой

 

         Они молча шли через лес. Мокрая от росы трава и листья папоротника до колен намочили тренировочные брюки, ноги в сандалиях тоже промокли, но что тут поделаешь? Высохнем потом. Иван шел след в след за Тохой, отгоняя парящих над кустами сонных комаров.

         Всю дорогу Тоха рассказывал о людях, потонувших в болоте в старые и недавние времена, и что их призраки по ночам бродят по лесу. Иван слушал, но не слишком-то верил, догадываясь, что Тоха хочет запугать его, а потом объявить, что Ванька струсил. Трусить было никак нельзя.

         Он и не боялся, но тревожное предчувствие затаилось внутри живота. Да что с ними может случиться? Тоха парень местный, все тропки тут знает. Да и сам Иван перед походом посмотрел карту области, висевшую на стене в прихожей. Карту еще дедушка вешал, когда был жив... Выцветшие зеленые леса прорезали черные отростки железнодорожных путей, огибая Подгородское почти со всех сторон, так что, куда ни пойди, выйдешь на рельсы, а по ним всегда до людей доберешься. Лишь с одной стороны маленькими горизонтальными черточками было отмечено болото. На карте оно выглядело небольшим и безобидным... 

         Лес поредел и расступился. Иван увидел большую прогалину с прогнившими остовами чахлых деревьев и веселой зеленой травкой. Иван не знал, как далеко простирается болото, но подумал, что до противоположной опушки, если бы перед ним было не болото, а ровное поле, он бежал бы минуту, не меньше. А может, и все три. А может...

— Пришли, — торжественно и грозно сказал Тоха, — вот она, Воронова Гать!

         Тоха оглянулся на Ивана. Глаза проводника бегали, зубы нервно покусывали нижнюю губу.

— Ну, так пошли, — сказал Иван, — чего стоять?

         От бабушки он знал, что гатью зовется старинный путь через болото. В трясину кидали вязанки хвороста и бревна, и по ним шли. Только сейчас Иван не видел ни бревен, ни каких-либо знаков былой дороги. Перед глазами было лишь начало гати — несколько врытых в землю полусгнивших столбов и развалившиеся от старости бревна, утонувшие во мху. Дальше простиралось болото, и следы дороги исчезли в нем совершенно. Кое-где торчали тонкие вешки, и высовывались заросшие кустами холмики, напоминавшие гигантских ежей. Деревенские старики рассказывали, что во время войны немцы бомбили Воронову Гать, когда гонялись за местными партизанами. С тех пор путь через болота так и не восстановили. Говорили, будто на той стороне — настоящие нехоженые леса с диким, непуганым зверьем, огромными грибами и множеством ягодных полян. Но туда никто не ходил. Боялись болота. Оно растянулось на многие километры, и обойти его, по слухам, было невозможно. Тоха болтал, что многие пытались обойти Гать, но только попусту кружили по лесу, всякий раз натыкаясь на болото. Лесовики и нечистая сила водили... Врал, конечно.

— Ладно, пошли, — Тоха посмотрел вокруг. — Только надо найти зарубки.

         Они прошли вдоль болота, оглядывая ближайшие деревья, но зарубок не обнаружили.

— Нет зарубок, — нерешительно проговорил Тоха. — Как же пойдем?

         Иван понял: Тоха испугался, и идти дальше не хочет. И злорадная дерзость проснулась в Иване. И теперь ему захотелось унизить Тоху, так же, как когда-то он унизил его, прилюдно положа на лопатки.

— Не трусь, как-нибудь пройдем! — бодро сказал Ваня, — Палки же у нас есть!

— Ты что! Это же Воронова Гать! Знаешь, сколько здесь людей утопло! — завел старую пластинку Тоха, но Иван уже не боялся.

— А мы не утопнем! — твердо сказал он. — Праемонитус праемунитус.

— Чего? — разинул рот Тоха.

— Кто предупрежден, тот вооружен, — перевел с латинского Иван. Он любил историю, в особенности древний Рим, и обожал латинские изречения, которые аккуратно заносил в записную книжку и знал наизусть. — Мы с тобой маленькие, легкие, нам и пройти легче будет. Или сдрейфил? — с издевкой спросил он.

— Нет, — сказал Тоха, но голос его прозвучал неубедительно. Иван видел, что проводник струсил еще сильнее, и смотрел на Тоху с долей превосходства.

— Тогда пошли, чего тянуть! — сказал Иван и сделал шаг на зыбкую почву.

         Травяной ковер качнулся под ногами, но держал. Ощущения были немного страшными и в то же время удивительными — будто стоишь на плоском гамаке из сплетенных трав. Ваня попробовал проткнуть «гамак» палкой — не вышло, и это добавило уверенности. Пройдем!

         Он осторожно двинулся вперед, стараясь наступать на поросшие мхом холмики — наверное, остатки бревен или пни. До видневшейся впереди кромки леса было не так далеко. По крайней мере, так казалось Ивану. Не слыша, что Тоха идет за ним, он обернулся: местный стоял неподвижно, не решаясь ступать на зыбкую почву.

— Ну, чего ты? — прикрикнул Иван.

— Да ладно... Давай вернемся, — сказал Тоха. — Пошутил я. Не был я здесь, и через болото не ходил.

— Чего ж ты врал? — спросил Иван, хотя и так было ясно.

— Напугать тебя хотел. Думал — испугаешься и не пойдешь.

— А я пойду, — сказал Иван.

— Ты что — дурак? — крикнул Тоха. — Ты потонешь!

— Не потону. Скажи, что ты наврал, что здесь люди тонули!

— Ну, наврал, — признался Антон. — Но ты все равно не ходи!

— Почему? Раз здесь никто не тонул, чего бояться?

— Дурное это место! Никто на ту сторону не ходит! Ваня, пошли назад!

— Да-а, а потом скажешь, что я сдрейфил?

         От противоположной опушки отделилась черная тень и низко-низко пронеслась над болотом. Мальчики проводили птицу взглядом. Она показалась Ивану удивительно большой. Он такой еще не видел. Орел, что ли?

— Ворон! — испуганно сказал Тоха.

— Ну и что? Я вот всем скажу, что ты вороны испугался! — мстительно сказал Иван. — Идешь со мной или нет?

— Ну и говори! Иди к черту! — обиделся Тоха. Он повернулся, бросил палку и пошел прочь. Иван посмотрел вслед и подумал, что Тоха наверняка спрячется в кустах и будет следить за ним. Знаю я его! Пускай следит. Трус несчастный!

         Он сделал еще шаг. Еще. Болотная почва качалась и чавкала под сандалиями. Иван высматривал впереди выдающиеся над травой кочки и старался ступать на них.

         Переведя дыхание, Иван оглянулся и увидел, что прошел больше половины пути. Близость цели подстегивала, и он, почти не опасаясь, весело перепрыгивал с кочки на кочку, но вдруг оступился, и левая нога, пробив непрочный травяной ковер, мгновенно погрузилась в болотную жижу. Иван упал на мигом промявшуюся под телом траву, не успев даже вскрикнуть. Он испугался, но звать на помощь не спешил, помня о прятавшемся в кустах Тохе. Иван подумал, что сумеет выбраться самостоятельно, но лишь пошевелился — и усугубил положение, еще сильнее погрузившись в трясину. Ваня ухватился за кочку, на которой оступился и замер. Ноги болтались в глубине трясины, и холодная вода сковывала их холодом. Он не тонул, но и выбраться не мог.

— Тоха-а-а! Анто-он! — закричал он, но товарищ не отзывался. То ли ушел, то ли не слышал.

— Антон! Позови кого-нибудь, я тону!

         Лес молчал. Только ворон, видно, спугнутый криком, пролетел над мальчиком и скрылся в ветвях. Иван вспомнил рассказы ребят о Гати, и стало еще страшней. Он крепче ухватился за кочку, чувствуя, как она медленно погружается в болото.

— Помогите!!

         Теперь Иван не стеснялся своей слабости, потому что понял, что жизнь может закончиться здесь, в этой мутной бездонной жиже, и очень скоро. Он кричал, пока не охрип, но никто не отзывался.

         Все-таки он держался, дрожа и даже боясь дышать. Прошло много времени, стало темнеть, но кочка держалась, и Иван не тонул. Мальчик охрип и теперь молчал, думая, что дома его давно хватились и, должно быть, скоро придут за ним. Надо только подождать.

         Болото тоже умело ждать. Оно могло ждать долго. По зеленой травке прыгали кузнечики, во влажном воздухе парили мошки и комары, отчего-то почти не кусавшие Ваню. Вдруг раздался гул. Иван вскинул заляпанную грязью голову: высоко над кронами пролетел самолет. Мальчик проводил его глазами, в единый миг ощутив бессилие и ужас. Весь мир пролетал мимо, сверкнув крыльями заходящему солнцу, а он здесь, наполовину в болоте, и может, останется тут навсегда...

         Иван зарыдал. И вдруг, как радостный звон колоколов, в сумерках спускавшейся ночи раздались шаги. Иван обрадовался, как никогда в жизни:

— Помогите! Я здесь!

         Никто не ответил, но шаги приближались. И тут мальчик понял: идут не со стороны деревни... Страх перед болотом был сильнее страха детских страшилок. Это охотник. Или грибник... Иван попытался разглядеть хоть что-то сквозь плотную, почти осязаемую тьму, но слышал лишь мерное чавканье влаги под чьими-то ногами. Человек шел с Вороновой Гати...

         Спаситель приближался, бесстрашно хлюпая по болоту, и мальчик испугался, что тот тоже провалится и утонет вместе с ним! Но человек шагал уверенно и твердо, видимо, хорошо зная дорогу даже в полной темноте. Неясная тень мелькнула на фоне скупого на звезды неба. Не успел Иван испугаться, как чьи-то руки ухватили за плечи, и сильный рывок выдернул из трясины. Спаситель зажал Ивана под мышкой и, шагая размашисто, как солдат, двинулся назад. Вот под ногами затрещали сухие ветки. Берег! Но человек, не останавливаясь, шел дальше в лес, и Иван слабо выдавил:

— Куда вы меня несете? Я сам пойду!

         Человек не отвечал, это еще больше напугало Ивана. Зажатый под мышкой незнакомца, Ваня видел лишь мелькавшие ноги в высоких, с раструбами, сапогах. Вдруг человек остановился и опустил мальчугана на землю. Ваня отступил на шаг и взглянул на него. Длинные белые волосы ниспадали на плечи незнакомца, покрытые черным плащом, спускавшимся до пят и почти сливавшего спасителя с ночной тьмой. Лицо Ваня рассмотреть не смог.

— Иди в дом, — сказал человек. Голос был хрипл и немного страшен. Иван шагнул назад, готовясь убежать, огляделся и только теперь заметил старый деревянный дом, наполовину вросший в землю так, что единственное, крошечное окошко его находилось на уровне Ваниных коленок. Из окошка на землю падал слабый рассеянный свет.

— Не бойся, иди в дом, — повторил спаситель, но Ваня не решался. Этот человек не нравился ему, хотя и спас из болота. Чем-то неясным и пугающим веяло от высокой неподвижной фигуры. 

— Отведите меня домой, — жалобно сказал Ваня, — пожалуйста!

— Отведу, — сказал человек, — но утром. Ночью ходить здесь опасно. Верь мне.

         И человек двинулся к дому. Это «верь мне» почему-то убедило мальчика, и он послушно пошел за стариком. Ведь дом всегда лучше темного, неуютного леса. Почему Иван решил, что перед ним старик — он не знал. Быть может, из-за длинных белых волос? 

         Низенькая дверь открылась почти бесшумно, верно, была хорошо смазана. Внутри избенка казалась меньше, чем снаружи. Несколько свечных огарков на небольшом столе освещали низкую, но широкую лежанку, вместо белья застеленную звериными шкурами, обмазанную глиной печурку у входа, здесь же были свалены дрова, о которые Ваня едва не споткнулся. На длинных полках над постелью стояла разнообразная посуда и утварь: горшочки и пыльные бутылки, сплетенные из коры короба и коробочки, связки пахучих корешков и трав.

— Есть хочешь? Хочешь! — сам же и ответил хозяин дома. Слабый свет свечей позволил мальчику разглядеть хищный длинный нос и густые черные брови, резко контрастировавшие с белыми прядями волос. Из-под складок распахнувшегося плаща выглянула коричневая кожаная рубаха и какой-то орден на толстой желтой цепи. Незнакомец выглядел странно, очень странно.

— Вот, попей, — в руках человека появился горшочек, из которого пахло душистым и пряным. Ваня не решался пить, но хозяин кивнул хищным носом:

— Это настойка из трав. Она прибавит тебе сил. Пей, не бойся.

         Ваня глотнул терпкий сладковато-горький напиток.

— Садись туда, — сказал хозяин, указывая на постель, — и снимай одежду. 

         Говорил он отрывисто, короткими весомыми фразами, словно зная, что было, есть и будет. Спорить с этим голосом было решительно невозможно, и Ваня разделся, оставшись в одних трусах.

— Теперь ложись и спи. Завтра ты будешь дома.

         То ли от этих слов, то ли от усталости и пережитого страха, а может, от странного напитка Ивану жутко захотелось спать. Он лег на бок, положил руку под голову, натянул на себя мохнатую шкуру и мгновенно уснул.

         Сон, приснившийся в избушке на Вороновой Гати, Иван запомнил навсегда. И верно, сон этот не был сном, потому как Иван видел все происходящее ясно и отчетливо, будто не спал, но в то же время не мог проснуться и лежал, скованный по рукам и ногам неведомой силой...

         Беловолосый старик склонился над ним, хищное лицо озарилось радостной улыбкой. Хозяин подошел к печи, на большое металлическое блюдо выскреб кучку мерцающих рубиново-черных углей и поставил блюдо на стол. Склонясь над ним, хозяин занялся странными приготовлениями. Он чертил на закопченном блюде странные знаки, потом, что-то бормоча под нос, длинными белыми пальцами сложил еще тлеющие угли горкой в центре подноса, взмахнул рукой, и они, шипя, вспыхнули с новой силой колеблющимся белым пламенем.

— Уно... Мефи... Аб иницио... Ад инфинитум... Сик... Корвус... Итэм верба... Мутамур... — странные слова зависали в густом плотном воздухе каморки, словно удары часов с боем, приближая нечто важное, что-то, ради чего они и встретились здесь, и встретились не случайно...

         Тень старика металась по каморке, отражаясь на замшелых стенах причудливыми образами. То черные крылья, расправляясь, заполняли внутреннее пространство избушки, то фигура хозяина съеживалась, становясь похожей на странную птицу с человеческой головой. Птица приблизилась к Ивану, и горящие черным огнем глаза впились в лежащего мальчика. Предчувствуя беду, он заметался на постели и тихо застонал. Хозяин сунул руку со скрюченными пальцами в призрачное пламя и, не ощущая боли, с радостью наблюдал, как человеческая рука медленно чернела, обугливалась и съеживалась, становясь похожей на уродливую птичью лапу. Старик приблизился к спящему мальчику, и черные когти зависли над ним:

— Фэцит! — громко и торжественно сказал старик.

         Птичья лапа скользнула под шкуру, прикрывавшую мальчика, и Иван почувствовал боль, словно до тела дотронулись раскаленным железом. Он закричал. В тот же миг хозяин отступил во мглу и пропал, слившись с тенью в углу комнаты...

         Иван проснулся. Яркий луч света падал ему на лицо, пробиваясь сквозь узкое оконце. Он вспомнил страшный сон и сел на постели, подобрав под себя ноги. В комнатке никого не было, одежда лежала рядом.

         «Где же хозяин?» — подумал Ваня, одеваясь. В каморке было непривычно пусто: свечи со стола исчезли, полки, где стояла утварь, пустовали, дрова, сваленные у печки, пропали. Наверно, хозяин прибрался, пока он спал. Мальчик представил, что сейчас происходит в деревне, ведь он ушел в лес и не вернулся ночевать. Что подумает бабушка? Наверно, что он утонул. И, наверно, его ищут. Надо идти! 

         Иван оделся, застегнул сандалии, измазанные засохшей болотной грязью, и выскочил из дома. Лес был светел и красив. Крошечную полянку с избушкой заливало яркое солнце, и все приключившееся ночью казалось жутким и неприятным сном. "Так может, это и был сон - но как же я выбрался из болота, думал Ваня. Ведь мне помог тот странный человек с белыми волосами. Он обещал, что проводит до дома, а сам пропал! Некогда думать, надо скорее бежать домой!"

         Но в какой стороне деревня? Иван вспомнил, что хозяин избушки, кажется, шел все время прямо, и тоже двинулся напрямик. Через несколько минут Ваня действительно вышел к болоту и, похоже, к тому самому месту, где тонул. С берега он видел темную, не успевшую еще затянуться, гладь омута. Но странно: место это не вызывало страха — напротив, появилась удивительная уверенность в том, что он спокойно перейдет болото, хоть вдоль, хоть поперек.

— Кар-р-р! — над ним на высохшей ветке сидел большой ворон. Иван никогда не видел таких огромных птиц, но снова совершенно не испугался, напротив, почувствовал необъяснимую, подсознательную симпатию, так, словно на ветке сидел друг...

         Он волновался за бабушку и за людей, которые, должно быть, ищут его по всему лесу, и торопливо, но осторожно сделал первый шаг. Топь держала. Иван осмелел и пошел вперед. Он не выбирал сухие места и кочки — им двигала интуиция, а ноги сами шагали и прыгали по колышущемуся травяному ковру. 

         Иван был уверен, что пройдет, и прошел! А потом, лишь раз оглянувшись на оставшуюся за спиной трясину, изо всех сил припустил вперед, к деревне. Ваня бежал сквозь лес легко и не боясь, так, словно бегал здесь сотни раз. Он знал эти деревья, словно они - его ровесники, и это удивительное, возникшее из ниоткуда знание будоражило кровь. Иван вышел точно на развилку дороги, отсюда до деревни рукой подать.

         Бабушка отлупила его попавшей под руку тряпкой и заплакала. Она думала, что он утонул. Ваня услышал, что Тохе досталось по первое число от родителей, за то, что бросил городского одного в лесу и сказал об этом лишь вечером, когда бабушка обежала всех соседей, думая, что Ваня засиделся у кого-то. Ночью его никто не искал, это было бесполезно. Как потом узнал Ваня, мужики рассудили здраво: Воронова Гать место гиблое, если утоп, то сразу, а нет — утром найдем...        

         Захлебываясь словами, Иван рассказал о странном спасителе и об избушке на той стороне, но бабушка лишь качала головой, повторяя:

— Ваня, дитятко мое, как же ты не утонул! Господи, спасибо, что спас душу его, — и часто крестилась на висевшую в углу икону.

         Ваня видел, что ему не верили, считая приключившееся дурным сном, но вечером, снимая с него рубашку (вообще-то он раздевался сам, но в этот день бабушка ни на минуту не отпускала его от себя), бабушка замерла и охнула, уставившись на его грудь. Иван опустил глаза и невольно открыл рот: под левым соском, у сердца, виднелся  отпечаток четырехпалой птичьей лапы...

— Господи, откуда это?

         Бабушка осторожно провела по черной отметине рукой, убеждаясь, что странный знак не грязь и не нарисован, а располагался глубоко под кожей, как родимое пятно удивительно четкой и правильной формы, невесть как появившееся за одну ночь.

— Что это, Ваня? 

— Не знаю, — ошеломленно проговорил Иван и вдруг вспомнил былой сон и боль, ожегшую грудь и сердце. Но ведь это только сон! Ведь он больше не видел хозяина избушки!

         На следующий день о пятне знала вся деревня. Мальчишки и девчонки, от мала до велика, бегали за Ваней, умоляя показать «птичью лапу», но Иван отказывал. Он показал странный след лишь друзьям, Андрюхе и Димке, и те, открыв рот, изумленно крутили головами.

         А еще через день бабушка повезла Ивана в соседнее село. Они зашли в крайний дом, окруженный покосившимся и заросшим репейником забором. На стук дверь открыла старая бабка в длинной черной юбке, такой же черной кофточке и коричневом шерстяном платке, накинутом на плечи.

— Марфа Григорьевна, здравствуйте, — поклонившись, сказала бабушка. — Меня к вам послали. Помогите, пожалуйста!

         Слезящиеся старческие глаза остановили пронзительный цепкий взгляд на мальчике, и старуха произнесла:

— Ну, входите.

— Расскажи мне все! — потребовала хозяйка, проведя их внутрь дома и усадив на старые рассохшиеся стулья, скрипевшие при малейшем движении.

         Иван рассказал. Про то, как с Тохой шли, про болото, про незнакомца, про его дом и странный сон, который, верно, и не был сном...

— Покажи пятно, — сказала старуха, терпеливо выслушав сбивчивый рассказ. Бабушка расстегнула на Иване рубашку, и хозяйка больно ткнула сухим скрюченным пальцем в середину птичьей лапы. Пошевелила пальцами, точно отбрасывая прилипший к ним песок. Отступила.

         Иван поднял глаза и перехватил ее взгляд. Таких глаз он не видел никогда. Черные зрачки старухи полыхали неясным огнем, и этот огонь пугал. Ему хотелось выскочить и убежать отсюда, но Ваня сдержался. Старуха провела руками по его голове, посмотрела на Ивана и молча, сжав старческие бескровные губы, покачала головой.

— Бедный мальчик, — проговорила она.

         Ване стало еще страшней, и он едва не заплакал. Почему она так посмотрела? Почему я бедный? Я заболел и скоро умру? 

— Пусть погуляет во дворе, — сказала старуха. Бабушка застегнула Ване рубашку и проводила до дверей. Иван заметил, как она расстроена.

— Погуляй пока, Ванюша.

         Дверь со скрипом и треском закрылась. Ваня спустился с крыльца и побрел вдоль дома, разглядывая огромные, выше головы, заросли тысячелистника, раскинувшего мясистые стебли, точно руки, с тысячью растопыренных пальцев, увенчанных мелкими белыми цветками. Много было репейника с колючими, цеплявшими за одежду красноватыми шариками. Такими хорошо пуляться...

         Иван подобрал с земли ветку, очистил и ткнул ближайший куст, насквозь пронзая невидимого врага, сделал выпад, отскок, и через минуту самозабвенно рубился с полчищами негодяев, обступивших его. Он отсекал им руки, сшибал головы и топтал поверженных врагов.

— Зачем ты их бьешь?

         Иван повернулся. У калитки стояла девочка помладше его, в зеленом платьице и двумя торчащими косичками. Обычная девчонка. Он не нашелся, что ответить. Бью и бью. Просто так.

— Тебе-то что? — спросил Иван. Чего он будет слушать какую-то девчонку?

— Они же живые! Им больно! — укоризненно сказала девчонка. 

— Ничего им не больно! 

— А если тебя палкой?

         Ваня хотел сказать, что это никому не нужные репейники, но подумал, что все-таки здесь чужой двор и, наверно, правда, не надо так делать. Поиграю в другом месте, решил он. Иван молча пошел к калитке, думая подождать бабушку за забором.

— Ты заболел?

         Ваня остановился. Повернулся. Девочка стояла близко, видно, шла за ним.

— Нет.

— К бабушке приходят, когда болеют, — сообщила девчонка. — А она всех лечит.

— Она доктор?

— Нет.

— Как же она тогда лечит? — удивился Ваня.

— Она умеет, — важно сказала девочка.

         Они помолчали, разглядывая друг друга.

— Я тоже могу лечить! — заявила девчонка. — Меня бабушка научила. Хочешь, покажу?

— Покажи.

         Девчонка подошла к перебитому Ваней репейнику и осторожно подняла сломанный посредине стебель:

— Подержи.

         Иван осторожно взял стебель в руки, стараясь не уколоться о колючки, окружавшие красно-синие цветы. Девочка протянула ладони и задержала напротив перелома. Ее брови смешно сдвинулись, она что-то еле слышно зашептала.

— Чего ты говоришь? — не понял Ваня. Он думал, она шепчет ему.

— Не мешай! — сердито сказала девчонка. — Держи лучше!

         Иван замолчал и смотрел, как она водит ладонями вдоль искалеченного стебля. Руки быстро затекли, но он стоял и героически держал растение, пока не услышал голос девчонки:

— Все. Отпускай.

         Он торопливо отдернул пальцы, чувствуя, как неприятно покалывает затекшие ладони, и изумленно замер. Репейник стоял, как ни в чем не бывало, а толстый мясистый стебель был невредим, словно никогда и не ломался.

— Ух, ты! — прошептал Ваня. — Как это ты так?

         Девчонка довольно улыбнулась:

— Я и царапины заговорить могу! У тебя есть царапины?

— Нет.

         Ваня хотел спросить, что означает «заговорить», но на крыльцо вышла бабушка. Внезапно застыдившись, Иван отбросил палку. Здесь чужой двор и рубить колючки ему никто не разрешал. Но бабушка ничего не сказала. Она спустилась с крыльца и молча взяла его за руку, вытирая глаза платком.

         Они вышли через калитку, и Иван так и не понял, зачем его водили к странной старухе, чем-то похожей на сказочную Бабу-Ягу. Он оглянулся на ходу, и увидел девчонку, смотревшую им вслед через щель в калитке. Обходя их дом, Ваня почувствовал беспокойство и страх. Будто из окон в него целились из ружья. Из настоящего ружья! Он оглянулся еще раз, но увидел лишь тень, мелькнувшую за темными стеклами.

 

         Через день Иван узнал, что ему куплен билет в Ленинград, и завтра он едет домой.

— Почему, бабуля, ведь лето еще не кончилось? — спрашивал он у бабушки, но та лишь гладила его по голове:

— Нужно ехать, Ванюша...

— Почему? — не понимал Иван. Ведь впереди — почти весь август, до школы ого как далеко! Но бабушка качала головой:

— Мал ты еще, чтобы понять. Надо ехать.

         За день Иван обошел всех друзей и попрощался, потому что завтра он их не увидит. Рано утром надо идти на электричку до Бреста, а там садиться в поезд на Ленинград. Эх, жаль, не успел дочитать про акул... 

         Димка, к которому он зашел напоследок, отозвал Ваню в сторону:

— Вань, хочешь, что-то скажу? Только не обижайся, ладно?

         Было видно, что Димке очень хочется что-то сообщить, просто «неймется», и Иван разрешил:

— Ладно, говори.

— Моя бабка говорит, что ты проклят! — выпалил горячую, вертевшуюся на языке новость Димка.

— Что? — не понял Иван. — Как это: проклят?

— Не знаю, — признался Димка. — Помнишь, мы тебе о Вороновой Гати рассказывали? Ну вот.

— Что «ну вот»? Это же сказки! — воскликнул Иван, но внутри захолодело, как перед зубным врачом с жутко жужжащей бормашиной. — Сам же смеялся!

— Смеялся, — неуверенно подтвердил Димка, — но у тебя же вон... — Он кивнул на Ванину грудь.          Ивану стало страшно, и сердце, бившееся напротив жуткого следа, сковал ледяной холод.

— Ну и что? Просто родимое пятно! — сказал Иван, уже не веря самому себе. Сейчас он чувствовал, что это не пятно, а... знак. Знак чего? Ответа он не знал.

 

Сергей 2017-06-03 22:44:00

Роман с очень яркой оригинальной фабулой. Мрачный, но сильный и жизненный.

Андрей Прусаков

Мрачноватый, но все же со счастливым концом.)